Category: философия

Category was added automatically. Read all entries about "философия".

МЕТАФИЗИК, ОТРЯХНУВШИЙ  С  НОГ  МАТЕРИАЛИЗМ

Норберт Винер

Про рассеянность математика и философа Норберта Винера ходили легенды. Вот одна из них.



Однажды Винер пришел с работы домой и обнаружил, что дом совершенно пустой. Он спросил у какой-то соседской девочки, что случилось. Девочка ответила, что семья сегодня переехала. Винер вежливо поблагодарил ее, а она сказала: "Вот поэтому я здесь, папа!"



P.S. На это один рассеянный ученый сказал: "Наверное, он хорошо ее помнил, но просто забыл, как она выглядит".
МЕТАФИЗИК, ОТРЯХНУВШИЙ  С  НОГ  МАТЕРИАЛИЗМ

О «ТИРАНИИ ТРИДЦАТИ» В АФИНАХ

1. Теперь, когда под­лин­ность седь­мо­го пись­ма Пла­то­на при­зна­ет­ся проч­но уста­нов­лен­ною, не толь­ко мож­но, но и долж­но отне­стись с подо­баю­щим вни­ма­ни­ем к свиде­тель­ст­ву Пла­то­на в этом пись­ме о тира­нии Трид­ца­ти в Афи­нах1. Во вре­мя этой тира­нии Пла­то­ну было 23 года, и жил он

[Spoiler (click to open)]

тогда в Афи­нах. Седь­мое пись­мо напи­са­но Пла­то­ном вско­ре после смер­ти Дио­на (354/3). Таким обра­зом, свиде­тель­ст­во Пла­то­на о тира­нии отде­ле­но от нее про­ме­жут­ком в 50 лет. Едва ли это­му дол­го­му сро­ку долж­но при­да­вать зна­че­ние и думать, что впе­чат­ле­ния моло­до­го Пла­то­на утра­ти­ли све­жесть в пору его ста­ро­сти. Ста­рые люди пом­нят о собы­ти­ях сво­ей моло­до­сти луч­ше, чем они запо­ми­на­ют даже собы­тия пере­жи­ва­е­мо­го ими вре­ме­ни. К тому же, как мы увидим сей­час, тира­ния Трид­ца­ти про­из­ве­ла такое впе­чат­ле­ние на Пла­то­на, что заста­ви­ла его пой­ти по ино­му жиз­нен­но­му пути, чем тот, кото­рый пред­но­сил­ся перед ним до тех пор. Нако­нец, и это — самое глав­ное, свиде­тель­ст­во Пла­то­на о тира­нии Трид­ца­ти ни в чем не про­ти­во­ре­чит свиде­тель­ствам дру­гих наших источ­ни­ков о ней; оно дает некото­рые инте­рес­ные штри­хи, заслу­жи­ваю­щие быть отме­чен­ны­ми.

«В свое вре­мя, — пишет Пла­тон (Ep. VII, 324 B — 325 A), — во вре­мя моей моло­до­сти, я испы­тал то же, что испы­ты­ва­ют мно­гие. Я пред­по­ла­гал, лишь толь­ко ста­ну сам себе гос­по­ди­ном, тот­час же обра­тить­ся к поли­ти­че­ской дея­тель­но­сти. И вот с каки­ми пре­врат­но­стя­ми судь­бы в делах государ­ст­вен­ных столк­нул­ся я. Так как мно­гие бра­ни­ли тогдаш­ний государ­ст­вен­ный строй, то про­изо­шел пере­во­рот. Во гла­ве про­ис­шед­ше­го пере­во­рота сто­я­ли 51 чело­век в каче­ст­ве пра­ви­те­лей: один­на­дцать в горо­де, десять в Пирее — каж­дая из этих кол­ле­гий веда­ла аго­рою и всем, чем над­ле­жа­ло управ­лять в (обо­их) горо­дах, — трид­цать же ста­ли само­дер­жав­но пра­вить всем. Некото­рые из них при­хо­ди­лись мне род­ст­вен­ни­ка­ми2либо были мои­ми зна­ко­мы­ми. Они тот­час же ста­ли при­гла­шать меня к уча­стию в под­хо­дя­щей яко­бы для меня дея­тель­но­сти. По сво­ей моло­до­сти я не усмат­ри­вал в этом ниче­го стран­но­го. Дей­ст­ви­тель­но, думал я, они будут управ­лять государ­ст­вом, при­ведя его с пути непра­вед­но­го на путь пра­вед­ный. Таким с.28 обра­зом, я стал вни­ма­тель­но при­смат­ри­вать­ся к тому, что они будут делать. И вот увидел я, что Трид­цать в тече­ние корот­ко­го вре­ме­ни дока­за­ли, что преж­ний государ­ст­вен­ный строй был золо­том3. Меж­ду про­чим, мое­го ста­ро­го дру­га Сокра­та, чело­ве­ка, кото­ро­го я, пожа­луй, не постес­нял­ся бы назвать самым спра­вед­ли­вым из тогдаш­них людей, они хоте­ли послать вме­сте с дру­ги­ми за одним из граж­дан, чтобы силою при­ве­сти его и каз­нить и таким обра­зом заста­вить Сокра­та, хочет он того или не хочет, участ­во­вать в их дея­ни­ях. Но Сократ не послу­шал­ся, под­вер­га­ясь опас­но­сти испы­тать все, преж­де чем стать участ­ни­ком в без­за­кон­ных их поступ­ках4. Наблюдая все это и еще мно­гое дру­гое в таком же роде, не менее важ­ное, я при­шел в воз­му­ще­ние и отвра­тил­ся от царя­ще­го тогда зла. Немно­го спу­стя Трид­цать пали, и с ними пал тогдаш­ний государ­ст­вен­ный строй».

Трид­цать «дер­жа­ли государ­ст­во в сво­их руках, при­со­еди­нив к себе десять пра­ви­те­лей Пирея, один­на­дцать стра­жей тюрь­мы и три­ста биче­нос­цев в каче­ст­ве под­соб­ни­ков», свиде­тель­ст­ву­ет Ари­сто­тель («Аф. пол.», 35, 1). И Пла­тон гово­рит, что Трид­цать были «само­дер­жав­ны­ми пра­ви­те­ля­ми все­го», но он не отде­ля­ет от них ἕνδεκα ἐν ἄστει и δέκα ἐν Πειραεῖ.Ново­стью явля­ет­ся точ­ное обо­зна­че­ние кру­га дея­тель­но­сти обе­их этих кол­ле­гий: περί τε ἀγορὰν ἑκάτεροι τούτων ὅσα τ᾿ἐν τοῖς ἄστεσι διοικεῖν ἔδει. Тут преж­де все­го бро­са­ет­ся в гла­за, что Пирей при­рав­ни­ва­ет­ся к Афи­нам и назы­ва­ет­ся ἄστυ. Может быть, это обмолв­ка со сто­ро­ны Пла­то­на. Но воз­мож­но, что Пирей, ввиду его исклю­чи­тель­но­го зна­че­ния, как тор­го­вый порт Афин, был выде­лен при Трид­ца­ти в осо­бую адми­ни­стра­тив­ную еди­ни­цу и вре­мен­но счи­тал­ся ἄστυ (но не πόλις). Десять пирей­ских пра­ви­те­лей пред­став­ля­ют типич­ную дека­дар­хию, какие насаж­дал Лисандр в мало­азий­ских горо­дах. Так как во вре­мя пере­во­рота 404 г. Лисандр с фло­том сто­ял в Пирее, то, веро­ят­но, эти десять пра­ви­те­лей постав­ле­ны были по его при­ка­за­нию, о чем опред­е­лен­но гово­рит­ся у Плу­тар­ха («Lys.», 15: назна­чил десять пра­ви­те­лей в Пирее).

Круг дея­тель­но­сти один­на­дца­ти афин­ских пра­ви­те­лей был, надо пола­гать, более обши­рен и сло­жен, чем обя­зан­но­сти τῶν ἕνδεκα, пере­чис­ля­е­мые Ари­сто­те­лем для нор­маль­но­го вре­ме­ни («Аф. пол.», 52, 1). Они не были толь­ко «стра­жа­ми тюрь­мы», как гово­рит­ся у Ари­сто­те­ля (см. выше). На них, как и на десять пирей­ских пра­ви­те­лей, воз­ло­же­но было под­дер­жа­ние обще­го поряд­ка и внут­рен­ней без­опас­но­сти в Афи­нах; воз­мож­но, что в руках один­на­дца­ти и деся­ти был поли­ти­че­ский сыск, играв­ший столь важ­ную роль при Трид­ца­ти; в кри­ти­че­ские момен­ты, как, напри­мер, при аре­сте Фера­ме­на или, позд­нее, при опред­е­ле­нии бла­го­на­деж­но­сти всад­ни­ков, после уда­ле­ния Трид­ца­ти в Элев­син, один­на­дцать с их при­служ­ни­ка­ми высту­па­ют на глав­ное место (Xen., Hell., II, 3, 54 сл.)

Пла­тон осо­бо под­чер­ки­ва­ет, что к обла­сти веде­ния один­на­дца­ти и деся­ти отно­си­лась аго­ра в Афи­нах и в Пирее. И это вполне понят­но. Аго­ра — центр поли­ти­че­ской жиз­ни, при­вле­кав­ший к себе народ­ную тол­пу, за настро­е­ни­ем кото­рой Трид­цать долж­ны были зор­ко наблюдать, стре­мясь воз­мож­но доль­ше удер­жать власть в сво­их руках. Вме­сте с тем аго­ра — рынок. При Трид­ца­ти про­до­воль­ст­вен­ный вопрос сто­ял очень ост­ро: бло­ка­да Пирея, при­вед­шая Афи­ны к капи­ту­ля­ции и отдав­шая их в руки Трид­ца­ти, толь­ко что кон­чи­лась, и хле­ба в горо­де и дру­гих жиз­нен­ных при­па­сов было вряд ли в оби­лии5. Трид­цать пре­крас­но пони­ма­ли, какие инци­ден­ты могут воз­ник­нуть на поч­ве голо­да или недо­еда­ния. И для них един­ст­вен­ным с.29 выхо­дом было взять заботу о про­до­воль­ст­во­ва­нии насе­ле­ния в свои руки. Над­зор за аго­рою как рын­ком пору­чен был веде­нию один­на­дца­ти и деся­ти.

Все три кол­ле­гии — Трид­цать, один­на­дцать, десять — были так тес­но спа­я­ны в сво­ей дея­тель­но­сти, что Пла­тон имел пол­ное осно­ва­ние гово­рить о пра­ви­тель­ст­ве 51, став­шем во гла­ве пере­во­рота 404 г. И заме­ча­тель­но: когда граж­дан­ская вой­на в Афи­нах пре­кра­ти­лась и когда была про­воз­гла­ше­на амни­стия, под нее все подо­шли, кро­ме Трид­ца­ти, один­на­дца­ти и деся­ти (Xen., Hell., II, 4, 38). Ари­сто­тель («Аф. пол.», 39, 6), сооб­щая об этом, дела­ет ого­вор­ку: если один­на­дцать и десять пред­ста­вят отчет в сво­их дей­ст­ви­ях, амни­стия может быть рас­про­стра­не­на и на них. Ого­вор­ка эта пока­зы­ва­ет, что афи­няне уме­ли раз­ли­чать «пра­ви­тель­ст­во» и «орудия пра­ви­тель­ства» и гре­хи пер­во­го не счи­та­ли воз­мож­ным и нуж­ным обя­за­тель­но счи­тать так­же гре­ха­ми и вто­рых6.

с.30 2. Как пра­ви­тель­ст­во оли­гар­хи­че­ской пар­тии Трид­цать долж­ны были при­нять меры к тому, чтобы создать такой пра­ви­тель­ст­вен­ный аппа­рат, кото­рый был бы послуш­ным оруди­ем в их руках. Так как избра­ние Трид­ца­ти состо­я­лось под лозун­гом воз­вра­ще­ния к πάτριος πολιτεία (Арист., Аф. пол., 34, 3; Xen., Hell., II, 3, 2, 11), то, понят­но, нуж­но было при созда­нии пра­ви­тель­ст­вен­но­го аппа­ра­та поза­бо­тить­ся о кажу­щем­ся сохра­не­нии тра­ди­ци­он­ных его учре­жде­ний, но самые эти учре­жде­ния орга­ни­зо­вать так, чтобы они были при­спо­соб­ле­ны к харак­те­ру уста­но­вив­шей­ся в Афи­нах вла­сти.

«Став гос­по­да­ми государ­ства, Трид­цать… назна­чи­ли 500 чле­нов сове­та и осталь­ных долж­ност­ных лиц из пред­ва­ри­тель­но избран­ных (кан­дида­тов), имен­но из тыся­чи» (Arist.,Аф. пол., 35, 1). Ἐκ προκρίτων ἐκ τῶν χιλίων — чте­ние папи­ру­са, не тре­бу­ю­щее ника­ких изме­не­ний (они сопо­став­ле­ны во 2-м изда­нии трак­та­та Sandys’а). При пар­тий­ном харак­те­ре пра­ви­тель­ства послед­нее было заин­те­ре­со­ва­но в том, чтобы адми­ни­стра­тив­ные орга­ны были пред­став­ле­ны людь­ми пар­тии. Уже до утвер­жде­ния гос­под­ства Трид­ца­ти состав сове­та был оли­гар­хи­че­ским (Lys., XIII, 20); боль­шин­ст­во чле­нов «до Трид­ца­ти» вошло и в состав сове­та «при Трид­ца­ти». Осталь­ные 500 «из чис­ла тыся­чи» пошли на заме­ще­ние вся­ко­го рода долж­но­стей, коли­че­ст­во кото­рых не было, веро­ят­но, сокра­ще­но, так как Трид­цать, на пер­вых по край­ней мере порах, стре­ми­лись сохра­нить види­мость демо­кра­ти­че­ской кон­сти­ту­ции.

Но вско­ре же меж­ду уме­рен­ным (Фера­мен) и край­ним (Кри­тий) кры­лом пра­ви­тель­ства Трид­ца­ти про­изо­шел рас­кол. Фера­мен стал убеж­дать сво­их това­ри­щей при­влечь к управ­ле­нию государ­ст­вом «наи­луч­ших» из граж­дан. Оппо­зи­ция сна­ча­ла сопро­тив­ля­лась. Но когда слу­хи о раздо­рах меж­ду пра­ви­те­ля­ми ста­ли рас­про­стра­нять­ся в наро­де, при­чем бо́льшая часть его была, конеч­но, на сто­роне Фера­ме­на, «край­ние» испу­га­лись, как бы Фера­мен, опи­ра­ясь на сво­их сто­рон­ни­ков, не нис­про­верг их неогра­ни­чен­ной вла­сти, и вот они «состав­ля­ют спи­сок трех тысяч граж­дан с наме­ре­ни­ем пред­о­ста­вить им уча­стие в управ­ле­нии»καταλέγουσιν τῶν πολιτῶν τρισχιλίους ὡς μεταδώσοντες τῆς πολιτείας (Арист., Аф. пол., 36, 1). Так сто­ит теперь во всех изда­ни­ях «Поли­тии». Меж­ду тем, папи­рус дает δισχιλίους, и это чте­ние, дума­ет­ся мне, долж­но быть удер­жа­но.

В под­твер­жде­ние необ­хо­ди­мо­сти поправ­ки ссы­ла­ют­ся на встре­чаю­ще­е­ся два­жды в той же гла­ве «Поли­тии» чте­ние τρισχίλιοι, и там оно совер­шен­но умест­но. При­смот­рим­ся, одна­ко, к тек­сту 36-й гла­вы «Поли­тии» бли­же.

«Край­ние» состав­ля­ют спи­сок 3000 граж­дан, кото­рые долж­ны при­ни­мать уча­стие в управ­ле­нии. Но 1000 была при­вле­че­на уже ранее, еще до рас­ко­ла в пра­ви­тель­ст­ве: 500 чле­нов сове­та и 500 долж­ност­ных лиц. Нель­зя же было их уда­лить при состав­ле­нии спис­ка 3000. Кени­он в пер­вом изда­нии трак­та­та был совер­шен­но прав, когда он объ­яс­нял чте­ние папи­ру­са δισχιλίους ука­за­ни­ем на то, что Трид­цать к пер­во­на­чаль­ной циф­ре 1000 граж­дан хоте­ли при­ба­вить еще 2000. Потом Кени­он отка­зал­ся от пер­во­на­чаль­ной мыс­ли и в «Supplementum» к изда­нию Ари­сто­те­ля Бер­лин­ской Ака­де­мии наук (1903 г.), отме­чая в кри­ти­че­ском аппа­ра­те чте­ние папи­ру­са δισχιλίους, при­бав­ля­ет: sed cf. I, 23. Там ука­зы­ва­ет­ся, что Фера­мен, опро­вер­гая «край­них», меж­ду про­чим, гово­рил: желая при­об­щить к вла­сти порядоч­ных людей, вы допус­ка­е­те до нее толь­ко 3000, как буд­то «доб­ро­де­тель» толь­ко и огра­ни­че­на этим чис­лом7. Если бы спи­сок 3000 пред­по­ла­га­лось соста­вить без уче­та преж­ней 1000, Фера­мен дол­жен был с.31 бы наста­и­вать, по край­ней мере, на циф­ре в 4000, так как пер­вая тыся­ча при­вле­че­на была к уча­стию в управ­ле­нии с согла­сия Фера­ме­на.

Но, мне кажет­ся, чте­ние папи­ру­са δισχιλίους мож­но защи­тить более вес­ки­ми дово­да­ми.

Извест­но, что до утвер­жде­ния Трид­ца­ти воен­ные, ока­зав­ши­е­ся наи­бо­лее энер­гич­ны­ми защит­ни­ка­ми демо­кра­ти­че­ско­го строя, — стра­те­ги и так­си­ар­хи — спло­ти­лись с целью про­ти­во­дей­ст­во­вать заклю­че­нию мира со Спар­тою. Заго­вор их был по доно­су открыт, и заго­вор­щи­ки аре­сто­ва­ны. Суди­ли их, одна­ко, после утвер­жде­ния Трид­ца­ти. В речи Лисия про­тив Аго­ра­та (XIII, 35) мы чита­ем: «Когда Трид­цать были назна­че­ны, они тот­час же устро­и­ли суд над эти­ми лица­ми в сове­те, народ же в дика­сте­рии, в чис­ле 2000, вынес поста­нов­ле­ние»ὁ δὲ δῆμος ἐν τῷ δικαστηρίῳ ἐν δισχιλίοις ἐψήφιστο (поправ­ка Набе­ра вме­сто рукоп. ἐψηφίσατο). Ком­мен­та­то­ры Лисия непра­виль­но тол­ку­ют эти сло­ва8. Стра­те­гов и так­си­ар­хов суди­ли не гели­а­сты: Трид­цать в нача­ле сво­е­го гос­под­ства сокра­ти­ли судеб­ную власть дика­сте­ри­ев, а потом и совер­шен­но отме­ни­ли их, передав все судеб­ные функ­ции сове­ту. Это вид­но и из при­веден­ных слов Лисия (κρίσιν… ἐποίουν ἐν τῇ βουλῇ), а еще яснее из даль­ней­ших (§ 36): εἰ μὲν οὗν ἐν τῷ δικαστηρίῳ ἐκρίνοντο, ῥᾳδίως ἂν ἐσώζοντο… νῦν δ᾿εἰς τὴν βουλήν αὐτοὺς τὴν ἐπὶ τῶν τριάκοντα εἰσάγουσιν (опи­са­ние про­цеду­ры суда следу­ет далее: § 36—38). Как же пони­мать в таком слу­чае сло­ва: ὁ δὲ δῆμος ἐν τῷ δικαστηρίῳ ἐν δισχιλίοις ἐψήφιστο? Под­суди­мые были осуж­де­ны откры­тою пода­чею голо­сов в сове­те. Оче­вид­но, одна­ко, выне­сен­ный при­го­вор дол­жен был быть утвер­жден поста­нов­ле­ни­ем народ­но­го собра­ния. Толь­ко так мож­но понять сло­ва ὁ δὲ δῆμος ἐψήφιστο, за кото­ры­ми сто­ит: καί μοι ἀνάγνωθι τὸ ψήφισμα (далее сле­до­вал текст самой псе­физ­мы). Сло­ва ἐν τῷ δικαστηρίῳука­зы­ва­ют не на то, что суди­ли стра­те­гов и так­си­ар­хов в дика­сте­рии, а на то, что народ­ное собра­ние про­ис­хо­ди­ло в одном из дика­сте­ри­ев, в поме­ще­нии одной из судеб­ных палат. Точ­но­го чис­ла их мы не зна­ем; зато извест­но, что дика­сте­рии были ого­ро­же­ны и запи­ра­лись решет­ча­тою две­рью (J. H. Lipsius, Das attische Recht und Rechtsverfahren, I, Lpz., 1905, 168 сл., 173 сл.); ины­ми сло­ва­ми, это были закры­тые поме­ще­ния, доступ в кото­рые не для всех и каж­до­го был сво­бо­ден. Устрой­ст­во народ­но­го собра­ния не на Пник­се, как это обык­но­вен­но прак­ти­ко­ва­лось в V в., а в одном из дика­сте­ри­ев — одна из мер пред­о­сто­рож­но­сти со сто­ро­ны Трид­ца­ти про­тив могу­щих про­изой­ти экс­цес­сов при раз­би­ра­тель­ст­ве про­цес­са стра­те­гов и так­си­ар­хов, пред­о­сто­рож­ность вполне понят­ная со сто­ро­ны Трид­ца­ти.

Итак, народ­ное собра­ние про­ис­хо­ди­ло в дика­сте­рии, что было необыч­ным явле­ни­ем и что поэто­му отме­че­но Лиси­ем, взяв­шим это из псе­физ­мы. Оно было в соста­ве 2000, ἐν δισχιλίοις, что так­же было необыч­но и что так­же отме­че­но и в псе­физ­ме и у Лисия. Ἐν δισχιλίοις послед­не­го вполне под­твер­жда­ет δισχιλίους Ари­сто­те­ля. Я пред­став­ляю себе дело так: когда состав­лен был спи­сок 3000, в него вошла пер­вая тыся­ча ἐκ с.32 προκριτών ἐκ τῶν χιλίων — 500 чле­нов сове­та и 500 долж­ност­ных лиц. Осталь­ные 2000 долж­ны были пред­став­лять собою δῆμος, т. е. народ­ное собра­ние. Не сто­ит гово­рить, что это «народ­ное собра­ние» было послуш­ною игруш­кой в руках Трид­ца­ти, но оно созда­ва­ло иллю­зию, что в Афи­нах осу­ществ­ля­ет­ся столь желан­ная πάτριος πολιτεία9.

Ари­сто­тель («Аф. пол.», 36, 2) гово­рит, что Трид­цать дол­го откла­ды­ва­ли опуб­ли­ко­ва­ние спис­ка, а когда реши­ли, нако­нец, опуб­ли­ко­вать его, то одних лиц из соста­ва его ста­ли вычер­ки­вать, дру­гих «со сто­ро­ны» (ἔξωθεν, т. е., оче­вид­но, лиц, не при­над­ле­жав­ших ранее к граж­да­нам) вно­сить. В кон­це кон­цов спи­сок был опуб­ли­ко­ван (Xen., Hell., II, 3, 20)10. Это про­изо­шло до рас­пра­вы Кри­тия над Фера­ме­ном, так как Кри­тий вычер­ки­ва­ет Фера­ме­на из спис­ка, преж­де чем отдать его в рас­по­ря­же­ние один­на­дца­ти (Xen., Hell., II, 3, 51—52), Про­цесс стра­те­гов и так­си­ар­хов был, по сло­вам Лисия, εὐθέως после утвер­жде­ния во вла­сти Трид­ца­ти, — до или после рас­пра­вы с Фера­ме­ном, решить нель­зя. Дело раз­би­ра­лось в сове­те; там же выне­сен был и при­го­вор, кото­рый полу­чил затем санк­цию ἐν τῷ δικαστηρίῳ ἐν δισχιλίοις. Стра­те­ги и так­си­ар­хи были, конеч­но, ἔξω τοῦ καταλόγου, и их мог­ли при­го­во­рить к смер­ти Трид­цать (ср. Xen., Hell., II, 31, 51; Арист., Аф. пол., 37, I). Одна­ко дело о стра­те­гах и так­си­ар­хах нача­лось до утвер­жде­ния пра­ви­тель­ства Трид­ца­ти, в послед­ние дни афин­ско­го демо­кра­ти­че­ско­го строя. Это, а так­же и то, что про­цесс стра­те­гов и так­си­ар­хов при­над­ле­жал к чис­лу про­цес­сов «гром­ких», побуди­ло Трид­цать при­ме­нить, для види­мо­сти, конеч­но, обыч­ный прин­цип афин­ской демо­кра­тии: ἔδοξεν τῇ βουλῇ καὶ τῷ δήμῳ.

3. При­ня­то думать (ср., напри­мер, В. П. Бузе­скул, Исто­рия афин­ской демо­кра­тии. СПб, 1909, 360), что про­зва­ние Трид­ца­ти «тира­на­ми» утвер­ди­лось в лите­ра­ту­ре со вре­ме­ни Цице­ро­на («Ad Att.», VIII, 2, 4). Это невер­но. Уже Ари­сто­тель («Rhet.», 24, 1401a, 34), гово­ря о раз­лич­ных топах, кото­ры­ми мож­но поль­зо­вать­ся для кажу­щих­ся энти­мем, ссы­ла­ет­ся на Поли­кра­та, авто­ра, меж­ду про­чим, обви­ни­тель­но­го пам­фле­та про­тив Сокра­та (пам­флет напи­сан ок. 390 г.): πάλιν τὸ Πολυκράτους εἰς Θρασύβουλον, ὅτι τριάκοντα τυράννους κατέλυσε. Зауп­пе («Orat. att.», II, Turici, 1850, 221) пра­виль­но пред­по­ла­гал, что Поли­крат пер­вый назвал Трид­цать тира­на­ми. Таким обра­зом, ока­зы­ва­ет­ся, позор­ное про­зви­ще уко­ре­ни­лось за Трид­ца­тью вско­ре же после их низ­вер­же­ния.

У Ксе­но­фон­та («Hell.», II, 3, 16) Кри­тий гово­рит Фера­ме­ну — еще до про­ис­хож­де­ния раз­молв­ки меж­ду ними: ты наи­вен, если дума­ешь, что мы, так как нас Трид­цать, а не один, долж­ны не так силь­но забо­тить­ся об этой (т. е. достиг­ну­той нами) вла­сти как о тира­нии — ὥσπερ τυραννίδος ταύτης τῆς ἀρχῆς χρῆναι ἐπιμελεῖσθαι. Фра­за полу­ча­ет­ся не совсем склад­ная, поче­му Г. Гер­ман и пред­ла­гал вста­вить перед ὥσπερ ἢ (что при­ня­то О. Кел­ле­ром), т. е. мы долж­ны забо­тить­ся о сохра­не­нии нашей вла­сти так же, как забо­тит­ся о сохра­не­нии сво­ей вла­сти тиран. Но Трид­цать с.33 были дале­ки от того, чтобы сопо­став­лять свою власть с тира­ни­ей, и тот же Ксе­но­фонт несколь­ки­ми стро­ка­ми ниже при­веден­ных слов гово­рит Фера­ме­ну: если не при­влечь к уча­стию в управ­ле­нии доста­точ­ное коли­че­ст­во лиц, невоз­мож­но будет сохра­нять долее оли­гар­хию («Hell.», II, 3, 17). Поэто­му, может быть, прав был Якобс, пред­ла­гав­ший счи­тать сло­ва ὥσπερ τυραννίδος встав­кою (она мог­ла воз­ник­нуть из сопо­став­ле­ния τριάκοντα и εἷς).

Жебелёв С. А. О «тирании Тридцати» в Афинах.


МЕТАФИЗИК, ОТРЯХНУВШИЙ  С  НОГ  МАТЕРИАЛИЗМ

Самиздат жив







  ЖУ Р Н А Л  Н А У Ч Н О - Ф И З И Ч Е С К О Г О К РУЖКА




им. М. В. Л о м о н о с о в А




Май 1965 журнал рассылается всем членам кружка.




 РЕДКОЛЛЕГИЯ: БЕCCAPAБ Н.Ф., БОЙКО А.Н., БОЧЕНКОВ Е.А. ЗАМЯТИН А.Г., КАЛИНА Е.М. УНГЕР А,Д, ШУРУПОВ А.К. (Ответ. редактор).




Адрес редакции: г.Первоуральск, ул.Трубников, 22, кв. 12




Наши задачи








 Итак, вышел первый номер журнала нашего кружка. Какие же задачи стоят перед нами на ближайший период?








[Spoiler (click to open)]





   Во все времена философия тесно переплеталась с физикой. И это естественно; в философии человек стремится осмыслить окружающий его мир и своё место в нём; в физике человек имеќет дело окружающим миром. Поэтому опыт физики даёт пищу философии. И хотя физика по своей природе является сугубо материалистической, завоевание физики математикой создало почву для проникновения в физику идеалистических взглядов. Опасность проникновения в физику идеалистической философии отчетливо сознается нашими философами. Журнал "вопросы философии" в своё время указывал, что "идеализм проникает в естествознание в большинстве случаем, так сказать без объявления о своем вторжении - под прикрытием сneциальных естественнонаучных представлений, обязанных своим появлением именно ему, но умалчивающих о своем родстве с ним. Вскрыть эту интимную связь между общими принципами идеалистической философии и той или иной конкретной трактовкой определённой специальной проблемы или специального научного понятия - очень трудная задача. Но чем она трудней тем более необходимо её решение". (передовая. Љ3. 1957, стр.11). Трудно не согласиться с таким выводом журнала.






   Но наряду с действительно трудными вопросами имеются также вопросы или проблемы трудность решения которых создана искусственно философами--идеалистами благодаря запутыванию этих проблем в сетях утонченной софистики. Трудности эти более или менее легко преодолимы, если к решению проблемы подходить с четких и ясных: позиций диалектического материализма. Но для этого необходимо обладать четким и ясным представлением о сути диалектического материализма. И хотя усвоить сущность диалектического материализма - не такое уж простое дело, но оно крайне необходимо, если философ или физик хочет сознательно решать проблемы современной физики с позиций марксистско-ленинской философии, а не принимать на веру как развитие этой философии плоды бypжyaзной идеологии, на которые навешаны ярлыки: диалектико-материалистическое".






   Июньский пленум цк кпсс предупреждал нас об идеологических диверсиях со стороны империалистов в сознании советских людей. И наибольшую радость империалистам доставил бы успех их диверсии в сознании советских учёных и философов. Нет необходимости доказывать, что вернейшим оружием против этих диверсий является диалектический материализм. Мы всегда должны помнить предупреждение великого ленина, сделанное им в статье "о значении воинствующего материализма", где он писал: "без солидного философского обоснования никакие естественные науки, никакой материализм не может выдержать борьбы против натиска буржуазных идей и восстановления буржуазного миросозерцания. Чтобы выдержать эту борьбу и провести её до конца о полным успехом, естественник должен быть современным материалистом, сознательным сторонником того материализма, который представлен Марксом, то есть должен быть диалектическим материалистом".(сочинения, т.45, стр, 29-30. Изд.5-ое).






   Далеко не все наши естeственники с должным вниманием и с должной серьёзностью относятся к этому предупреждению В.И.Ленина , а оно в настоящий период имеет, пожалуй, большее значение, чем в двадцатые годы, ибо сейчас империализм ведет широкую наступательную борьбу против идеологии коммунизма на всех фронтах и особенно на идеологическом фронте. Нельзя не считаться с возможностью частичного успеха этого наступления и даже на философском фронте, если мы будем занимать пассивную позицию. Хорошо известно, к чему привела такая пассивность в области искусства, когда на московской художественной выставке выступили художники-абстракционисты. И только меры, принятые нашей партией положили конец этому выверту в головах некоторых художников.






   Одной из первых задач наших ученых, и, особенно, физиков, является глубокое изучение диалектического материализма. Выступления некоторых физиков свидетельствуют о поверхностном знании марксистко-ленинской философии. А в выступлениях наших физиков сквозит слабое знание физики и особенно её истории. Действительно плодотворный союз естественников и философов может быть лишь тогда, когда физики вполне сознательно будут разќбираться в основах философии, а философы - в основах физики.






   Многочисленные популяризаторы современного прогресса в физике зачастую изображают этот прогресс лишь в виде более точных математических формул, выражающих физические процесс. Основное отличие классической физики от новой сводится к тому, что якобы классическая физика дала описание законов медленных движений, а новая физика - быстрых движений, приближающихся к скорости света. Уравнения новой физики включают в себя уравнения классической физики как частный случай, когда скорость pавна нулю. Таким обpaзом, существует полная преемственность между старой и новой физикой.






   Но это чисто внешняя преемственность, обнаруживающаяся лишь в математических уравнениях. Если же говорить об основных понятиях классической и новой физики, то здесь такой преемственности нет. Напротив, новая физика с целью развития своего математического аппарата должна была в корне пересмотреть содержание основных понятий классической физики.






   Наша задача состоит в том, чтобы дать правильное с позиций диалектического материализма толкование тому направлению, в котором шло развитие классической физики, из которого совершается развитее новой физики.






   За последнее десятилетие физикой накоплен богатейший экспериментальный материал. Этот материал уже не укладывается в рамки современной теории, а в ряде случаев вступает с ней в противоречие. Потребность в новой физической теории с каждым годом ощущается всё более остро. Учёные идеалистической ориентации считают, что будущая теория должна быть еще более "сумасшедшей", чем современная теория. Одновременно они утверждают, что будущая теория должна включать современную теорию в себя как составную часть, подобно тому как современная физика включает в себя классическую физику.






   Для будущей физической теории совершенно необязательно развиваться по пути углубления и расширения современной теории, подобно тому, как современная физика в действительности не стала преемницей классической физики. Создатели новой физической теории совершенно не обязаны связывать себя догмами современной физики, особенно памятуя то, что большинство этих догм получено чисто умозрительным путем. Основное требование, предъявляемое диалектическим материализмом к любой теории. состоит в том, чтобы теория соответствовала природе. А это достигается тогда, когда теория является результатом обобщения опытных данных, а не плодом произвольных умственных построений.






   Наша задача состоит в тoм, чтобы при построении научных теорий строго следовать марксистско-ленинской методологии, требующей от нас не отрываться от природы, и не поддаваться самим и предупреждать других от соблазна стать на путь произвольных хитроумствований, к чему склоны учёные идеалистического толка. В связи с этим уместно вспомнить следующее указание В.И.Ленина : "действительно важный теоретико-познавательный вопрос, разделяющий философские направления состоит не в том, какой степени точности достигли наши описания причинных: связей и могут ли эти отношения быть выражены в точной математической формуле, а в том, является ли источником нашего познания этих связей объективная закономерность природы, или свойства нашего yмa, присущая ему способность познавать известные априорные истины и т.п. Вот что бесповоротно отделяет материалистов Фейербаха, Маркса и Энгельса от агностиков (юмистов) Авенариуса и Маха". (соч.,т.16, стр.164).






   Любая наука имеет свои основы, складывающиеся из основных законов и основных понятий. Эти основы определяют специфические черты той или иной науки. Имеет свои основные законы и понятия и физика. Степень достоверности или истинности любой науки определяется степенью истинности и объективности основных законов и понятий. История науки имеет не мало примеров, ошибочных законов и понятий, которые затем наукой отвергались. Достаточно напомнить систему Птолемея, учение Аристотеля о движении, "теорию" флогистона, теорию точечности элементарных частиц и т.п. Одни ошибки происходят от неполноты наших знаний о природе, другие определяются субъективным подходом к решению задачи.






   Субъективизм в современной физике насаждается западными идеалистами. Это проявляется в том, что законы природы подменяются принципами.






   Природа не знает принципов; движение материи подчиняется определенным законам, а не принципам, принципы coздaются людьми и определяют их взаимоотношения (юридические "законы", принципы морали, этики и т.п. Природа же следует независимым от людей законам.






   Прежде чем разрабатывать будущие физические теории, необходимо самым тщательным oбразом проанализировать oбоснованность принятых в современной физике основных законов и понятий, и отбросить все несостоятельное, субъективное, принесенное в физику идеализмом. При этом необходимо различать факты и их толкование. Факт один, а толкований может быть несколько... А в современной физике нередко толкование выдается за факт. Физика, как наука о природе, не может разрабатываться на основе произвольных принципов и толкований, какими бы хитроумными они ни были. Субъективизм есть верный путь к идеализму.






   Физическая теория должна искать свои основания в природе, а не в мышлении. Мышление суверенно лишь тогда, когда оно следует за природой.






   Некоторые наши журналы тенденциозно подбирают публикуемый на их страницах материал. Такая тенденциозность направлена против свободных творческих дискуссий, через которые только и может развиваться наука. "Необходимым условием развития науки являются свободные товарищеские дискуссии, содействующие творческому решению назревших проблем". (Программа КПСС. Часть вторая, разд.5,п.3). Выполняя данное указание программы КПСС, мы должны в свободной творческой дискуссии искать решение проблемных вопросов современной физики и философии (поскольку это касается физики), тем самым утверждая приоритет членов нашего кружка.



 Таковы наши наиболее общие задачи.




Каравдин Павел Александрович. Журнал Нфк Љ1, 1965 г.




МЕТАФИЗИК, ОТРЯХНУВШИЙ  С  НОГ  МАТЕРИАЛИЗМ

Гегель, Энгельс, Маркс и диалектика.

                                 Ф. Энгельс

Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии.                                
                                        IV


Штраус, Бауэр, Штирнер, Фейербах были отпрысками гегелевской философии, поскольку они не покидали философской почвы. После своей «Жизни Иисуса» и «Догматики» 27 Штраус занимался только философской и


[Spoiler (click to open)]

историко-церковной беллетристикой à la Ренан. Бауэр сделал нечто значительное лишь в области истории возникновения христианства. Штирнер остался простым курьёзом даже после того, как Бакунин перемешал его с Прудоном и окрестил эту смесь «анархизмом». Один Фейербах был выдающимся философом. Но он не только не сумел перешагнуть за пределы философии, выдававшей себя за некую науку наук, парящую над всеми отдельными науками и связывающую их воедино, — эта философия оставалась в его глазах неприкосновенной святыней, — но даже как философ он остановился на полдороге, был материалист внизу, идеалист вверху. Он не одолел Гегеля оружием критики, а просто отбросил его в сторону как нечто негодное к употреблению; в то же время он сам не был в состоянии противопоставить энциклопедическому богатству гегелевской системы ничего положительного, кроме напыщенной религии любви и тощей, бессильной морали.

Но при разложении гегелевской школы образовалось ещё иное направление, единственное, которое действительно принесло плоды. Это направление главным образом связано с именем Маркса *.

* Я позволю здесь себе одно личное объяснение. В последнее время не раз указывали на моё участие в выработке этой теории. Поэтому я вынужден сказать здесь несколько слов, исчерпывающих этот вопрос. Я не могу отрицать, что и до и во время моей сорокалетней совместной работы с Марксом принимал известное самостоятельное участие как в обосновании, так и в особенности в разработке теории, о которой идёт речь. Но огромнейшая часть основных руководящих мыслей, особенно в экономической и исторической области, и, ещё больше, их окончательная чёткая формулировка принадлежит Марксу. То, что внёс я, Маркс мог легко сделать и без меня, за исключением, может быть, двух-трех специальных областей. А того, что сделал Маркс, я никогда не мог бы сделать. Маркс стоял выше, видел дальше, обозревал больше и быстрее всех нас. Маркс был гений, мы, в лучшем случае, — таланты. Без него наша теория далеко не была бы теперь тем, что она есть. Поэтому она по праву носит его имя.

«   » 31

Разрыв с философией Гегеля произошёл и здесь путём возврата к материалистической точке зрения. Это значит, что люди этого направления решились понимать действительный мир — природу и историю — таким, каким он сам даётся всякому, кто подходит к нему без предвзятых идеалистических выдумок; они решились без сожаления пожертвовать всякой идеалистической выдумкой, которая не соответствует фактам, взятым в их собственной, а не в какой-то фантастической связи. И ничего более материализм вообще не означает. Новое направление отличалось лишь тем, что здесь впервые действительно серьёзно отнеслись к материалистическому мировоззрению, что оно было последовательно проведено — по крайней мере в основных чертах — во всех рассматриваемых областях знания.

Гегель не был просто отброшен в сторону. Наоборот, за исходную точку была взята указанная выше революционная сторона его философии, диалектический метод. Но этот метод в его гегелевской форме был непригоден. У Гегеля диалектика есть саморазвитие понятия. Абсолютное понятие не только существует — неизвестно где — от века, но и составляет истинную, живую душу всего существующего мира. Оно развивается по направлению к самому себе через все те предварительные ступени, которые подробно рассмотрены в «Логике» и которые все заключены в нём самом. Затем оно «отчуждает» себя, превращаясь в природу, где оно, не сознавая самого себя, приняв вид естественной необходимости, проделывает новое развитие, и в человеке, наконец, снова приходит к самосознанию. А в истории это самосознание опять выбивается из первозданного состояния, пока, наконец, абсолютное понятие не приходит опять полностью к самому себе в гегелевской философии. Обнаруживающееся в природе и в истории диалектическое развитие, то есть причинная связь того поступательного движения, которое сквозь все зигзаги и сквозь все временные попятные шаги прокладывает себе путь от низшего к высшему, — это развитие является у Гегеля только отпечатком самодвижения понятия, вечно совершающегося неизвестно где, но во всяком случае совершенно независимо от всякого мыслящего человеческого мозга. Надо было устранить это идеологическое извращение. Вернувшись к материалистической точке зрения, мы снова увидели в человеческих понятиях отображения действительных вещей, вместо того чтобы в действительных вещах

«   » 32

видеть отображения тех или иных ступеней абсолютного понятия. Диалектика сводилась этим к науке об общих законах движения как внешнего мира, так и человеческого мышления: два ряда законов, которые по сути дела тождественны, а по своему выражению различны лишь постольку, поскольку человеческая голова может применять их сознательно, между тем как в природе, — а до сих пор большей частью и в человеческой истории — они прокладывают себе путь бессознательно, в форме внешней необходимости, среди бесконечного ряда кажущихся случайностей. Таким образом, диалектика понятий сама становилась лишь сознательным отражением диалектического движения действительного мира. Вместе с этим гегелевская диалектика была перевёрнута, а лучше сказать — вновь поставлена на ноги, так как прежде она стояла на голове. И замечательно, что не одни мы открыли эту материалистическую диалектику, которая вот уже много лет является нашим лучшим орудием труда и нашим острейшим оружием; немецкий рабочий Иосиф Дицген вновь открыл её независимо от нас и даже независимо от Гегеля *





www.esperanto.mv.ru/Marksismo/Feuerbach/lfeuerbach.html